Пожилой человек сидит в кресле перед объективом и обстоятельно вспоминает прошлое, возвращаясь к моментам, с которых всё начиналось ещё в детстве. Разговор растягивается на несколько долгих дней. Он говорит о детских выходах на сцену, затем переходит к первым шагам на телевидении, когда передачи шли прямо в эфир и всё держалось на честном слове. Постепенно беседа перетекает в подробности съёмочного процесса на больших площадках. Камера почти не двигается, ловит его мимику, паузы и то, как он подбирает слова. Эти монологи постоянно перебиваются старой кинохроникой, рабочими моментами и фрагментами законченных лент. На экране то душная комната присяжных, то шумные улицы Нью-Йорка, то ограбление банка, где всё сразу пошло наперекосяк. Он вспоминает споры с продюсерами, репетиции до седьмого пота и моменты растерянности перед сложным дублем. Внимание часто смещается на людей: почему персонажи оступаются, как они держат удар и что происходит, когда система ломает одиночку. В какой-то момент речь заходит о службе в Индии во время войны, и это воспоминание внезапно рифмуется с тем, почему в его работах столько внимания уделено чувству вины. Записи показывают человека, который пытается подвести черту под полувековой работой и понять, ради чего всё затевалось.
